Ник Бор (maxnicol) wrote,
Ник Бор
maxnicol

Categories:

профессиональный риск

[Как-то я рассказывал об опыте работы гувернером в давнишнюю пору достаточного глухого безденежья. Собственно - о самом первом дне, когда я впервые поехал забирать 10-летнего мальчика из школы

http://maxnicol.livejournal.com/1048330.html

в комментах у меня спрашивали: довез ли тогда пацанчика домой и вообще - как и чем закончился тот день.
Довез. Он жив - как и я, чего желаю и всем читателям. А дальше там было вот что.]

– А ты мне сейчас купишь Большой Датский хот-дог, Горячий сэндвич и Рулле с сосиской, – не спрашивает и не просит, а просто радостно констатирует мальчик, – а еще литровую бутылку колы.
И это означает, что мы подошли к первому конфликту и первому проблемному противоречию.
– Даже малый детский не куплю, – мужественно парирую я, и мягко подпихиваю его из очереди.

У мальчика астма, а еще он набирает лишний вес – в десять лет весит уже больше пятидесяти килограммов, что, конечно, тревожит родителей: Афоню два раза в неделю возят к каким-то дорогим врачам, и они назначают ему гомеопатические шарики и какие-то диеты.
Обо всем этом я предупрежден, и он тоже знает про запрет есть фастфуд – но, как я выясню потом, он пожирает всю эту ерунду всякий раз, как появляется возможность. А появляется она каждый день: ему, кроме денег на всякие завтраки, каждую неделю дают еще две тысячи рублей на карманные расходы – а потом родители не интересуются, на что сын их потратил.
– Ну ты понимаешь, деньги же дают всем детям, а когда у всех есть, а у мальчика нет, он чувствует себя дискомфортно: над ним же смеяться будут, ты понимаешь? – говорит его мама.
Я понимаю. Но только вот если вы что-то запрещаете ребенку строго-настрого – не облегчайте ему нарушение запретов: потом он на все остальные ваши распоряжения положит.

Мне очевидно, что, несмотря на усилия диетологов и гомеопатов, мальчик вес совершенно не сбрасывает, а только бодро набирает дальше: просто потому что растет. Никаким докторам с этим естественным процессом, разумеется, не совладать – но родители не рады еще одному богатырю в семье (они там и сами не маленькие), и тратят деньги и время на врачей-вредителей. И сами переживают, и парня мучают.
Ну, а он ест фастфуд – чем только смазывает клиническую картину. Впрочем, в отличие от большинства хотдоговых и кока-кольных детей, подопытный не жирный: мальчик туго налит мышцами – как какой-нибудь бультерьер.

– Ну почеемууу?! – по-иерихонски взревывает подопечный, так что в очереди на нас оборачиваются и слегка отодвигаются. За очками тут же набухают слезы, из носа пузырятся на губу зеленые сопли, а губы кривятся в судороге обиды, и кажется, что Афоня угрожающе скалит зубы. Мальчик оскорблен не только моей неподатливостью, но и очевидным предательством: только что втирался в доверие, рассказывал про маузеры, демонстрировал дружбу, и тут вдруг такое вероломство. – Ну почему никогда ничего нельзя?!
Сопли он старается размазать мне по куртке, делая выпады головой, так что я вынужден отпрыгнуть в сторону, и он тут же влезает обратно в очередь.
– Так уж и ничего? – спрашиваю я его иронично, ощущая себя подонком, – летаешь кататься на горных лыжах в Альпах и нырять в Красном море, у тебя своя комната, набитая игрушками, и на каждой из ваших дач тоже (говорю я тихо, и очередь настороженно прислушивается) родители тебе деньги дают…
– А сосиски не дают! – довсхлипывая бурчит юниор сквозь взятый у меня бумажный платок, которым размазывает сопли по щекам, – мне вообще ничего не разрешают!
– Ну вот, – наношу я удар ниже пояса, – сам же знаешь, что есть фастфуд тебе не разрешают, а просишь купить.
– Потому что – объясняет мне, как малоумному – я есть хочу! И пить тоже очень! Ты чё, мне не веришь?
– Верю, конечно, – хрен его знает: может и верю, – только мы через пятнадцать минут уже до дома доедем, там и попьешь, и поешь: тебя обед ждет.
Хорошо хоть деваха в окошке копается, и очередь едва движется.
– Не, мне сейчас нужно. Я не доеду до дома. Я очень ослаб без еды. Мне сейчас нужно поесть. Если я сейчас не поем, я просто не дойду до метро. Но первым делом купи мне литр ванильной кока-колы холодной из холодильника.
– Да ничего я не куплю. До дома дотащу, если идти не сможешь, а там в подъезде свалю, как куль – дальше уж сам поднимайся. И родителям твоим позвоню: мол, готовьтесь, ждет вас около мусоропровода посылочка от вашего мальчика.
Оценил, хохочет.
– Понимаешь, – пытаюсь достучаться до здравого смысла, – тебе же мама запрещает, и ты это знаешь.
Парирует, но не очень находчиво:
– А мы ей не скажем! Откуда она узнает?
– Так я же и скажу: она же при тебе предупреждала, что я ей каждый вечер буду отчитываться, как день прошел.
Смотрит, соображает. Внезапно его осеняет:
– А, так мама мне сегодня разрешила! Она так и сказала: сегодня у вас с Ник Бором первый день, так что пусть он тебе купит, всё что ты хочешь.
– Ну, так это меняет дело, – соглашаюсь я, как последняя сволочь, – давай сейчас твоей маме позвоним, и всё спросим.
– Ей нельзя звонить: она не любит, когда ей на работу звонят. Она ругается всегда, когда я звоню.
– Ну, авось, если я позвоню, на меня не заругается. Тем более, она говорила, что сегодня особенный день, да? Давай мобильный. Набери ее и дай мне трубку.
– Ладно, – соглашается он, – тогда я сам позвоню.
– Только потом, – предупреждаю, – телефон мне дай, – но он уже переключился и, похоже, не слышит.
Тычет в кнопочки толстеньким пальцем, прикладывает мобильник к щеке, расцветает улыбкой.
– Алё, мама! Мы тут с Ник Бором стоим, а помнишь ты мне обещала, что мне хотдог можно? А можно два разных? Хорошо, я Ник Бору скажу.
И, уже убирая телефон от лица, триумфально выпаливает в его сторону:
– И большую колу!
– Ну я же говорил, что тоже хочу пообщаться, – укоризненно напоминаю несчастному ребенку. – Дай телефончик, пожалуйста.
– Да я уже договорился. Мама сказала, чтобы ты мне купил датский хот-дог, сэндвич, большую ванильную колу, а еще руле, если деньги останутся.
– Ну, ты телефон-то всё-таки дай, – повторяю я добродушно, и это, конечно, совершенно подло.
Протягивает мобильник – уже слегка встревожено, спрашивает, о чем я хочу поговорить.
– Да ты же сам всё сейчас услышишь, – успокаиваю его, а сам вижу, что говорил он, конечно, не с мамой, а сам с собой: несброшенный номер на экране не Танин, а набран наобум, да еще и на две цифирки короче, поленился он номер выдумывать.

По счастью, дозваниваюсь сразу.
–Ну, как у вас там дела? – весело спрашивает Таня.
– Да отлично, – отвечаю я почти честно, – только вот тут нарисовалась мелкая проблема…
– Она же разрешила! Сама разрешила! – в горестном отчаянии шепчет рядом мальчик, и я ощущаю себя цепным псом Хаксли.
– Ну, это обычное дело, это он всегда просит. Это мы пресекаем на раз, – бодро говорит мама. – Дай-ка ему трубку на минутку.
Протягиваю, он неохотно берет, изображая лицом, отношение ко мне и к ситуации в целом.
Матерится одними губами – беззвучно, но очень выразительно.
Долго слушает – и видно, что лихорадочно просчитывает ситуацию.
– Нет, – говорит. – Нет. Нет.
Наверное, отвечает, что ничего не купил, не купит и что не будет скандалить.
– Да. Да. – все так же односложно.
А это, видимо – обещает, что всё будет нормально и что он будет меня слушаться.

И тут же швыряет телефон с размаху о тротуар, так что тот брызжет кнопочками, мозгами, крышкой и батарейкой под колеса катящих мимо машин.
– Хрусть-хрусть, – говорят кнопочки.
– Хрусть-хрусть, – оглашаются мозги и крышечка.
Смотрю на недавнего друга, а он, очевидно приняв решение, швыряет в жидкую грязь рюкзак и сам садится рядом в холодный мокрый снег.
На нас уже смотрят не только все, кто были в очереди – а она большая: мы уже почти дошли до окошка, но сзади подошли новые – но и просто прохожие.
– Пока не поем, никуда не пойду, – громко заявляет спартанец с мерзнущей жопой. И добавляет, – а если не купишь, я буду кричать, что я тебя не знаю. Нас так учили просить о помощи на улице, если взрослые пристают. Тебя сдадут в ментовку, а я тогда спокойно куплю себе сосиски и сарделечку.
Времени объяснять паршивцу, что в милицию тогда он поедет вместе со мной: кто же оставит на улице просившего о помощи десятилетнего мальчика – и тогда уже будет не до сарделечек – времени нет критически. На нас смотрят и нас слышат уже все вокруг, сейчас наряд вызовут.

И я вижу картину их глазами.
В грязи у ног патлатого, как пидарас, мужика с неприятной рожей сидит заплаканный мальчик в дорогой одежке, в захватанных и заляпанных очках – явно из приличной семьи – с перемазанной соплями физиономией, только что почему-то выбросивший свой мобильник.
А этот патлатый – видимо, совершенно посторонний педофил, только что пытавшийся купить доверие ребенка сосиской – не только не помогает бедняжке встать, но еще что-то занудно и злобно ему внушает. Наверное, заманивает в гости: все же слышали, как несколько минут назад я говорил: поехали, нас обед ждет.
Представляю, как меня бьют резиновой палкой по почкам, по спине, а то и по голове – а что еще с педофилом-насильником прикажете делать; как долбят по башке толстым телефонным справочником. А Афоню в это время будут утешать и расспрашивать в другой комнате, и даже если он сразу (а ведь не сразу же, конечно, чтобы я помучился!) скажет, что я его учитель – все равно, пока они это запишут, пока будут проверять…

Поэтому я сдаюсь молниеносно:
– Ладно, быстро бери свою сосиску и колу – и поехали. Скажешь в очереди, что стоял.
Вымогатель немедленно вскакивает, сразу начинает сиять и требует у меня пятьсот рублей.
– Нет уж, – отрезаю я, – на свои купишь.
В три прыжка оказывается у раздаточного окна, пихает уже наклонившегося сделать заказ парня лет двадцати пяти в начищенных ботинках, вопит:
– Я стоял! Рулле с сосиской, большой датский, горячий сэндвич, сардельку, горчицу, майонез, кетчуп, литровую ванильную колу холодную! – И сует продавщице деньги. Парень, готовый было отпихнуть мелкого нахала, видит, что мы вместе, смотрит мне в лицо – и передумывает: понятно, что уж его-то я бы точно убил.

Одной рукой Афоня тычет в карман сдачу, другой тянет мешок со всей этой жратвой, третьей с ходу сует в рот сардельку – а в четвертой держит бутыль кока-колы – откусывает половину и щедро предлагает сквозь чавканье:
– А ты чего-нибудь хочешь?
– Нет, – по возможности презрительно, а у самого от голода желудок сводит, отказываюсь я, – Спасибо. Неужели ты думаешь, что после того, что ты там сейчас вытворял, я у тебя чем-то угощусь? Ты хоть понимаешь, как за эти несколько минут упал твой рейтинг?
– Да мне посрать на твой рейтинг! – орет с набитым ртом десятилетний мальчик и заливисто хохочет.
У парнишки неунывающий характер и отличное чувство юмора.

Как мне кажется, у меня все в порядке с русским языком. Я достаточно его знаю и очень люблю. Несколько лет я ходил в море и по несколько месяцев подряд проводил с матросами - и мне хорошо знакомы и понятны самые разные обороты.
Но вот такую форму - посрать на что-либо или на кого-либо вместо "насрать" - слышу впервые.
И пока я задумываюсь о правильности выражения, слышу:
– Ну и сам прикинь, – развивает деточка мысль, сделав долгий глоток колы из горлышка, а потом смачно рыгнув, что веселит его еще больше, – прикинь: ну и на хера была вся эта хрень со звонками и запретами? Мы только время зря потеряли, а всё получилось по моему. И на будущее всегда так будет, как я сказал.

Это ему сейчас так кажется. Просто за него еще никто не брался по настоящему.
Tags: рассказ, тютор
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 83 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →