Ник Бор (maxnicol) wrote,
Ник Бор
maxnicol

Categories:

книги и журналы

В 1982 г. после трехмесячного перехода от берегов Перу «Профессор Месяцев» зашел за водой, топливом и свежими продуктами в Новую Зеландию. Это был первый заход советского научно-исследовательского судна в Веллингтон после экспедиции знаменитого «Витязя» в 1959 г, и, перефразируя О’Генри, в каждом порту, кроме воды, на борт, носящий имя известного ученого, попадало и еще кое-что, гораздо более полезное.

Ну, например.
Сразу после выхода в море на следующие два месяца без берега матросы попивают уже не только самодельное винишко из виноградного, яблочного и даже сливового соков, бродящих в трехлитровых банках, но и дивную новозеландскую водку Samovar, лакируя все это тамошним же совершенно офигительным пивом Leopard и Lion Brown.
Березовые рощи и поля, колосившиеся по переборкам кают, заклеиваются постерами из Пентхаусов и Плейбоев.
Помполит бегает, требует смыть всю эту антисоветчину (а отвлекающая от строительства социализма эротика официально считается недопустимой: онанировать нужно не на картинки, а силой мысли об родину), угрожает закрытием выездных виз, его успокаивают и обещают убрать картинки при проходе через Босфор, то есть до захода судна в советские территориальные воды.

А я запираюсь в каюте и впервые в жизни читаю Оруэлла – Pinguin, что бы мы без тебя делали – прикидывая, какие статьи УК я уже нарушил, а какие еще собираюсь. Всего, включая контрабанду и распространение «клеветнических измышлений, порочащих социалистический строй» (а я, конечно, Animal Farm и 1984 буду копировать и раздавать друзьям), набегает лет на 8.

Матросы не подвели (понимали, что таможня и ГБ – не помполит, там не поспоришь).
И пока они после Стамбула отклеивают девочек, которых с удовольствием бы склеили, уже на подходе к Керчи, перед тем как на борт поднимутся таможенники и пограничники, рыбмастер у себя в рыбцеху закатывает журналы Playboy и Penthouse в трехлитровые из под соков, ставших вином, банки, кидает их – ночью, чтобы стукачки не засекли – в иллюминатор, и они расплываются, покачиваясь, по всему Понту. Объясняет доходчиво: если найдут на борту, то закроют визу, а то и посадят, а так, глядишь, их на пляж выбросит – может, кто бандероль от меня получит. Да хоть я и сам.

Когда судно из загранки входит в Керченский порт, его ставят на рейде: чтобы на берег чего не передали. Пока ждем катера с погранцами и таможней, команда покуривает группками на палубе, высматривают: не встречает ли уже кто из домашних. А до слез, смеха, поцелуев и тисканий еще часов пять – и то, если все пройдет гладко, без контрабанды. Да только и впрямь приходят заранее, стоят, ждут – так соскучились, да и аванс нужно у мужиков отобрать весь сразу: целее будет. Некоторые жены даже и бутылку с собой приносят, чтобы влить тут же в мужа стакан за свиданьице, да и домой его мимо ресторана с девками тащить. Но изворотлив моряк: все равно ведь потом еще дней десять он будет на борт таскаться, службу сдавать. Так часть шмоток импортных он всегда у себя в каюте заныкает, вынесет из порта не таясь, сдаст перекупщикам, набьет карман пачкой куда толще того аванса, да и пойдет по кабакам хрусты раскидывать, а как кончится форс – гляди, и в новый рейс пора. Если подфартит, конечно: пароход если будет хороший, да в хороший район пойдет. Да если возьмут.

Таможня на борту, шмонают быстро: из Новой Зеландии мы, а чего оттуда такого привезти можно? Разве что халиотисов на продажу, так и те как сувенирные ракушки идут, на них даже нормы ввоза нет. Ремонтный механик за переборкой напевает:

С чего начинается Родина?
С копания в личных вещах,
с хороших и верных товарищей
в стандартных казенных плащах.

Значит – уже были, ему теперь можно.
Несколько оплывший, хотя и молодой таможенник, рассеянно поглядывая на раскрытый мой чемодан, произнес негромко:
– Если бы какой презентик, я бы, наверное, эти книжки пропустил... На свой страх и риск, вы меня понимаете. Потому что, учтите, что читать их нельзя.
Это я ему десяток покет-вестернов предъявил с ковбоями на обложках. Выбрал целенькие в веллингтоновском буке по двадцать пять новозеландских центов штуку. Сдал их потом по пятерке в букинистическом иностранной литературы на Алексея Толстого.
– В смысле – нельзя никому давать? – осторожно переспросил я.
– Да кому ж вы их дадите? – удивился он, – Они ж у вас все на английском. Кто ж их читать сможет? Их вам лично нельзя читать, я ж не знаю, что там написано.
Дал я ему монетку, шиллинг новозеландский, он поморщился – но принял.

Что с книжками будет так просто, я заранее не знал, а и знал бы – так с Оруэллом всё равно бы подстраховался. Кидать его за борт, хоть бы и в банке, было жалко. Хороший он, Оруэлл.
И я решил задачку иначе.
В экспедиции мы собирали коллекцию ихтиофауны для Зоомузея и музея ВНИРО – в 40-литровые алюминиевые двуручные молочные фляги с формалином. Чтобы он не разъедал алюминий, предварительно во флягу вставляются здоровенные пакеты из толстого полиэтилена. Первой мыслью было: уложить журналы на дно бидонов под пакеты, а сверху будет рыба в формалине – надежно, ни один таможенник не сунется, уж больно раствор вонючий. А потом я сообразил, что если в музеях мне и дадут вытащить на поддоны всю рыбу, выливать формалин там уж точно никто не позволит, и диссидентский сверток со дна будет не извлечь.
Поэтому всю эту контрабанду я сворачивал в тугие трубки, клал их в пакеты, которые заваривал паяльником, а потом запихивал эти цилиндры коллекционным рыбам в пасти – до желудка. Не только книжки, Плейбои с Пентхаусами тоже. Рыбины специально отбирались самые крупные (на самом деле, их, конечно, лучше было бы солить или коптить) и обычно не тех видов, которые требовались музеям, все это тайком в специальной формалинной камере, куда не войдешь без противогаза – чтобы стукачи не вынюхивали. А уже в Москве так же тайком, после работы, пока привезенные бидоны еще стояли в моей лаборатории во ВНИРО, вытаскивал рыбу и вспарывая ее скальпелем, доставал запретные плоды.
Понятно, что теперь журналы давно зачитаны приятелями, а я слегка жалею об убитых в формальдегиде деликатесах: сейчас бы не помешали, ничего из этого до сих пор ни в каких рыбных бутиках нет.
Оруэлл зато есть – вон, на полке стоит.
Ну так его и читать теперь можно без опасения сесть, да и в магазинах и 1984 и Ферма животных давно уже продаются свободно.
В отличие от хорошей рыбы.
Оруэлл появился, а рыба - нет. Диалектика.
Tags: жизнь при социализме, морские рассказы, проза, рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments